• Сломанные крылья

    – Командир, командир, ты меня слышишь, командир? До Майорова дошел шепот радиста. Приоткрыл глаза, и в пелене возникла страшная картина – самолет горел. И неудержимо сваливался в пике. Мгновенно подсознание вырвалось из черной дремоты, руки автоматически сработали – машина выровнялась и понеслась к земле теперь уже не стрелой, а ступенчато. – Командир, все отлично! – раздался испуганно-восторженный крик стрелка-радиста. – Худорожко, отставить сопли. Держись! – к сожалению, этот призыв для других членов экипажа штурмовика был бесполезен – вокруг Николая были окровавленные трупы. Да и он вряд ли сможет погасить быстрое падение машины. А еще минуту назад шел бой, и они, лишившись сопровождающих истребителей, сбитых напавшими пилотами люфтваффе, цепочкой штурмовиков надеялись пробиться к железнодорожному узлу и далее к вражеской базе. Не вышло – 151-й полет Майорова, видимо, будет последним. – Худорожко, держись, идем на посадку! Машину еще несколько раз швырнуло в небо, она едва не кувыркнулась, но, по- слушная руке пилота, стала снижаться «на три точки». Майоров выполнил посадку, которую вряд ли смог бы когда-либо повторить. Он вновь потерял сознание и не видел, как радист, обливаясь слезами, вытащил его из фонаря, проводил пару метров и испуганно завопил: – Командир, фашисты! Немцы шли уверенные, спокойные – их цепь полукольцом охватывала горящую машину и двух пилотов. – Э, рус, давай, давай! – наверное, и знали только это русское словечко. Почти вплотную подошли обер-лейтенант и двое крупных гренадеров. Один – с нашивками унтер-офицера. На ломаном русском офицер предложил: плен! И тут вдруг Худорожко – пацан еще, лишь месяц назад испуганно онемевший в полете, когда на них навалился «мессер», малец, что боялся и самолета, и высоты, теперь яростно воскликнул, глядя в глаза фашистскому офицеру: – Сука! Гад! А вот это видал?! – он столь недвусмысленно показал хулиганский жест немцу, что тот направил в грудь русскому сержантику ствол парабеллума и разрядил, оставив множество дырок. Майоров ничего не мог поделать – лицо в крови, комбинезон пропитался ею как водой насквозь. И только губы смогли тихо-тихо шепнуть: – Сволочи! Что же вы делаете?! Две пули ударили ему в лицо, разнеся скулу и кости. Вновь навалилась ночь. Навсегда? …Сознание пришло через несколько часов. Несмотря на боль, вдруг очень остро восстановилась память. Николай вспомнил свой первый бой 22 июня 1941 года, когда их учебный аэродром буквально в клочья разнесли налетевшие самолеты с крестами. Потом будет длинная цепь переходов, отступлений, пока наконец он не окажется в Куйбышеве, где формировались эскадрильи новых штурмовиков. С 95-м гвардейским штурмовым авиаполком 3-го Украинского фронта он прошел с боями через всю Украину. Этот вылет 22 августа 1944 года был по-своему юбилейный – 151-й, начало нового отсчета. Даже за половину из них полагалась Звезда Героя Советского Союза. Раненый горько усмехнулся – не досталась. Да и вряд ли теперь быть ему даже просто в живых: он увидел – по полю к нему приближаются темные фигуры. Собрав последние силы, открыл глаза и сквозь черное красное кровавое марево увидел – немцы. Но не гренадеры, а похоронная команда. Собравшись кружком, фашисты громко разговаривали. Из всей тарабарщины он разобрал: хотят пристрелить, чтобы не тащить с собой. Один пнул ногой труп Худорожко. Появился старший и вдруг завопил: – Флигер! Флигер! Летчик! Офицер! – и его потащили на повозку. Так он оказался в плену. Но сначала была просто конвойная команда. Там, растолкав четверых охранников, фашистские офицеры вышвырнули окровавленного пилота из повозки и стали яростно пинать сапогами. В лицо, в живот, спину. Открыв глаза, превратившийся в месиво человек простонал: – Лучше бы я погиб! Били за то, что собратья-летчики в отместку за него разнесли фашистскую дивизию. Жизнь решила его испытать еще многократно. Когда полковой писарь под диктовку командира полка писал «Николай Андреевич Майоров, верный воинской присяге, проявив мужество и героизм, погиб на 151-м боевом вылете…», другой писарь в немецком лагере военнопленных заносил установочные сведения на пленника. Он бы и погиб, тем более что немцы на исходе войны вовсе не жаждали пополнять свои лагеря русскими. Однако некий высокий эсэсовский чин, взглянул на лежащего у него ног пленника, сказал: – Это летчик. Его можно выгодно обменять. Они не знали, что ночью русский врач Георгий Синяков вместе с югославом Павле Трпинецем выхаживали умирающего. Когда же он смог прийти в себя, попросили: – Ты летчик, помоги составить план к побегу. Майоров дал отличные ориентиры – большая группа военнопленных удачно скрылась от охраны. Но сам пилот продолжал оставаться в лагере. С ним – Синяков. Вылечил от гангрены, стал восстанавливать. Фашисты примчались в лагерь на рассвете. Несколько взводов косили из автоматов узников. Лежащий в стороне от основной массы полутруп пули не достали. А утром ледяного февральского дня 1945 года в лагерь влетела группа советских танков. – Братки! Домой! На свободу! – радостно кричали оставшиеся в живых радостные парни в танкистских шлемах. – Домой? – поразился вопросу Майорова особист танковой части. – Ты еще нашу проверку пройди, предатель! Есть приказ товарища Сталина: все пленные офицеры должны пройти спецпроверку. А там видно будет, как ты, мерзавец, к фашисту переметнулся. В советский лагерь для бывших военнопленных его отправили без конвоя! Выписали «пропускной талон». Маршрут: Польша – Москва – лагерь. …Когда он появился в столице, мать едва не упала в обморок: – Я же на тебя две похоронки получила, сынок. Ну вот и ладно, теперь все утрясется. Заживем! А он стоял перед нею и не в силах был произнести: «Мама, мне надо в тюрьму». К счастью для Николая, проверка все же состоялась раньше, чем грозили надзиратели. Он вышел на свободу в 1946 году. Спасли показания пилотов полка, которых он вывел в последний свой боевой полет. И еще показания военнопленных. Да и доктор – патриот внес свою лепту в судьбу пилота. Майоров получил законные документы. Прописался в Подмосковье. Стал бывать у матери. Ну все, можно вздохнуть легко и свободно? Но тут начался третий круг ада. Нигде на работу не брали. И в МГУ на учебу не попал. Даже за руль пятитонки не взяли: – А вдруг вы машину угоните? – совсем уж по-дурацки отказал завгар. Светлым пятнышком блеснул для него орден Красного Знамени. Вручили его в 1946 году. Ни о какой Звезде Героя речь не шла. И в восстановлении прошлых на- град – тоже. Он был как прокаженный. Судьба рубила его на всех уровнях. Измотанный вконец, выброшенный из жизни, он, наверное, спился бы. Но вначале в его жизнь пришла Мария Евгеньевна. Жена и друг. Но еще больше – надежный собрат по жизни. Майорову удалось устроиться в НИИ. Сначала младшим сотрудником. Потом стал выполнять различные ответственные поручения. Однажды его вызвал к себе директор: – Есть предложение назначить вас моим заместителем по хозвопросам. От неожиданности бывший пилот даже покачнулся. – Вы знаете мою биографию? Я же не получил высшего образования и еще был в плену. Директор прищурился: – Решили попугать меня своими достоинствами? Я о них уже слышал. Пуганый, знаете ли! Я вижу в вас человека честного – а это главное. Хуже видеть рядом прихлебателей, для которых работа только хорошая кормушка. Завтра же принимайте дела… Когда на экранах идет старый фильм «Чистое небо», где Евгений Урбанский играет фактически биографию красно- пресненца Николая Майорова, наш герой выключает телевизор. Не может видеть повторения своей трагедии…
    Reply Follow