• Катериночка

    Катериночка

    Екатерина Александровна, "Катериночка", как ее называют соседи, очаровательная, милая, такая, что хочется обнять нежно-нежно! Вот скажите, каким вы себе представляете человека, которому сто лет минуло? Правильно: тихий бесцветный голос, слабость, сквозящая в каждом движении, потухший взгляд… А она другая совсем! Смеется, шутит задиристо, спешит достать, приподнявшись на цыпочки, посуду с полки, распахивает передо мной гордо шкаф, чтобы показать, каких хорошеньких кофточек себе нашила. Пленяет женственностью своей. С первой секунды, как только открывает вам дверь. Миниатюрная, если не сказать крошечная, со вкусом и тщанием одетая: отглаженный воротничок блузки ("на самом деле это рубашка мужа", - говорит потом по секрету), пуловер сдержаных тонов. Белые пушистые волосы, забранные в хвостик. А еще эта ее манера смотреть придирчиво в зеркало, поправляя прическу. И даже то, как она рассказывает грубоватые анекдоты. "Я ж профсоюзный работник со стажем. Оттого и говорунья такая. Анекдот знаете? Когда профсоюзный деятель умирает, у него потом еще два дня язык болтается". Конечно, не все так уж идиллично. Во-первых, болезнь Паркинсона. Когда попросила ее для фотоснимка подержать в руках чайную пару (от редакции мы подарили ей набор на две персоны), она застенчиво улыбнулась: - Не получится ничего: руки дрожат, чашечка стучать будет о блюдце, давайте я ее по-другому как-нибудь возьму. Во-вторых, садиться и вставать ей приходится все же осторожно, чтобы не закружилась голова. В-третьих, кофточки она, конечно, уже не шьет - глаза не те. Но в остальном… Трудно поверить, но всю уборку по дому делает сама. В ее квартире на Малой Бронной чисто, уютно. Очень польщена была, когда я ей сказала, что одеяло на кровати смотрится как настоящее покрывало, потому что и простегано ромбами, и расцветка современная: - Ой, так это еще и модно, вы меня обрадовали. Готовит тоже сама. Да еще как! О всех событиях своей жизни рассказывает подробно, память ей нечасто изменяет, только когда фамилию какую-нибудь вспомнить надо или название улицы. Жизнь тяжелая была. Нужда, голод, - с гримаской отвращения вспоминает запеченную в печке селедку - какая-то вечная бесприютность. Отец умер молодым, и вся полунищая крестьянская семья - жена, две дочери, сын - осталась без средств к существованию. Детей взяли на воспитание родственники, а вдова из деревни под Смоленском отправилась в Москву, на заработки. Стала сестрой милосердия в поликлинике при пекарне знаменитого булочника Филиппова, того самого, что булки с изюмом нечаянно придумал и попал в блестящую галерею персонажей Гиляровского. Катюша маленькая была, сиротство свое переживала болезненно: "подкидыш он и есть подкидыш". Брат с сестрой - всех их устроили порознь - надо думать, тоже чувствовали себя заброшенными. Но куда деваться? Мать была занята на работе практически круглосуточно: то на колке дров кто-нибудь поранится, то пекарь порежется или обожжется. Она так и жила в поликлинике, чтобы быть всегда под рукой. Позже стало повеселее: мама забрала подросшую Катю к себе. У нее сохранились фотографии той поры: работники на фоне пекарни. Много хороших серьезных лиц рано повзрослевших детей. - Раньше дети другими были. Работать ведь в 12-13 лет начинали. Поэтому и чувствовали себя взрослыми, и вести себя по-взрослому старались. Вежливые, воспитанные. Но главное, что помню, - доброту необыкновенную! Сами ходят голодные, а другого обязательно пожалеют, поддержат. Спускается какой-нибудь мальчишка по лестнице и знак подает: "Катя, я помои выношу!" Это значит, в потайном месте сейчас хлебную колобушечку мне положит… Она очень многих добрым словом поминает. Среди всех и самого Филиппова: - Хозяев того времени часто кровопийцами называют, а Филиппов, между прочим, очень заботился о рабочих. На сенокос летом отпускал. Все ж из крестьянских семей, надо было помогать родным. В 14-м году он открыл эвакогоспиталь на Дорогомиловской, кафелем обложил. Кафель этот меня тогда просто сразил, мы прежде такой красоты не видели. Охотно рассказывает и о владельце трикотажной мастерской Кирилле Парменовиче Анискине, к которому мама определила ее в 12 лет в ученицы: - Одевал меня как своих собственных детей. Кормили у него тоже хорошо. До сих пор помню вкус рисовой каши с льняным маслом - м-мм, вкуснее, кажется, ничего не ела! Маме он каждый месяц деньги выплачивал. Она все смущалась: "Да зачем столько, Кирилл Парменович. А он отвечал: "Катя - лучшая мастерица у нас!" О некоторых вещах говорить не хочет: слишком больно. О первом муже, например. Очень любили друг друга. Ушел на войну, и чуть ли не сразу прислали извещение: "пропал без вести". Всего одно письмо с фронта успел ей написать. Тему эту старательно обходит. Одну лишь реплику обронила в разговоре: - Я жила только до войны, после войны уже не жила… Еще одна почти запретная тема - мама. - Такая кроткая, такая скромная была, я таких больше не встречала. После революции работникам пекарни - они все в общежитии жили комнаты в собственность стали выдавать, и ей сказали: "Выбирай какую хочешь". Очень уважали, ценили ее. А она говорит: "Да мне бы самую маленькую, нам с Катей хватит". Потом и эту маленькую сестре своей замужней отдала, сама в поликлинику жить вернулась. Все, все людям отдавала… Замолкает. Крепко прижимает к лицу ладошку и беззвучно плачет. А спустя какое-то время с улыбкой рассказывает, как они радовались с мамой собственному жилью. - Занавесочки сшили нарядные, картинки по стенам развесили. Каждую чашку, ложку покупать такое удовольствие было! Столько ярких картинок хранит ее память. Так бы складывать и складывать бесчисленные кусочки, как фрагменты сложного паззла: вот этот - из 1910 года, этот - из 24-го, а этот, кажется, из конца 30-х, ну да, у нее уже Юрочка у профессора Соколова в хоре пел. Юрочка! Единственный ее ребенок, "золотой мальчик", как она его по сию пору называет. Помню, спросила ее, заранее угадывая ответ: - Какой все-таки самый счастливый день у вас был? Она ответила без раздумий: - Рождение сына! Это что-то такое особенное - появление ребенка. Да даже раньше, когда он еще внутри тебя, ты уже другая становишься. Мы с мужем театралами были, и когда я была уже на седьмом месяце беременности, отправились в театр. И вот представьте: стоит заиграть музыке - и мой малыш начинает трепыхаться! Я руку мужа взяла и положила себе на живот: "Смотри, как ему нравится!" И добавила горько: - Если бы Павел не погиб, у нас бы с ним не один ребенок был… То грустит, то радуется, разворачивая передо мной карту фантастически огромной жизни. И хочется побывать везде, в каждой точке этого полотна. Потому что так расцвечено здесь все живым чувством, и совсем нет ощущения, что смотришь сквозь пыльное стекло времени. Но я спохватываюсь - мы говорим уже четыре часа, она утомилась, боже мой, человеку сто лет, а я… - и тороплюсь спросить последнее: - Екатерина Александровна, что надо делать, каким быть, чтобы все перенести и выжить, не сломаться? - Надо всем интересоваться! Мне было все интересно, чем бы я ни занималась. Надо любить жизнь, людей. Бывает, конечно, и подлость, и предательство, это ужасно, несправедливо. Но лучше поменьше об этом думать, а больше смеяться. Хотя и слезы человеку нужны. Да, и смех, и слезы…