• Я играю очень редко…

    Я играю очень редко…

    Категории: №46, Интервью
    - Вы занимаетесь режиссурой в Москве?
    - Нет. В столице нужно массу времени потратить на то, чтобы доказать, что ты можешь быть не только актером, но и режиссером. Времени безумно не хватает, и кому-то что-то доказывать, толкаться нет ни желания, ни сил. Поэтому я воспользовался приглашением возглавить Брянский Театр юного зрителя. Выбор не случаен. Из этого города в 1968 году уехал в Москву, а сейчас вернулся в родные края, но в ином качестве. И уже пять сезонов там. Последний театральный сезон я почти не был в Брянске, потому что работал и в театре Маяковского, и на съемках сериала “За кулисами” (он недавно прошел на ТВ), потом начал подготовку и съемки двенадцатисерийного фильма, два условных названия которого – “Буровая” и “Дорога на Хашло”. Это как бы дань нашей любви и признательности нефтяникам. В то же время в фильме мощные сибирские русские характеры, которых я не вижу сейчас на экране. Пока снял четыре серии.
    - А какое у вас амплуа как у актера?
    - Ну, социальный герой, вероятно. Бытовой, но не неврастеник.
    - Чем вам близка роль строителя Сольнеса?
    - В спектакле “Строитель Сольнес” обозначена тема, давно меня интересующая – исследование причин, по которым личность доводит себя до самоубийства. В нем сидит понимание, что он столько нагрешил и сделал зла людям близким, что единственное спасение – уйти из жизни, тем самым, освободив родных от своего присутствия и избавя себя от чувства вины. Несколько лет назад я бросил театр и, как мне казалось, покончил с актерской профессией после спектакля на подобную тему в театре имени Гоголя – “После грехопадения”. Я тогда подумал, что больше не будет роли с такой большой темой, а все остальное я играть уже не хочу. Я ушел в режиссуру и вот, спустя пять лет, вернулся на сцену другого театра, с другим режиссером, к другой пьесе. С удовольствием принял предложение Татьяны Ахрамковой сыграть роль строителя.
    - Почему вас так волнует тема добровольного ухода из жизни?
    - Наверное, на подсознательном уровне я об этом думаю, потому что очень спешу и боюсь многого не успеть сделать. Хотя к смерти я отношусь спокойно. Я – фаталист, верю, что каждому человеку предназначена своя судьба. Когда мне положено уйти, я уйду. Мне всего лишь интересна экстремальная ситуация, высшее нервное напряжение человеческой души. В равной степени мне интересны пьесы, которые рассказывают о возникновении всепоглощающей страсти. В этом плане для меня идеальны два произведения – “Солнечный удар” Бунина и “Амок” Цвейга. Любопытны крайнее движение и ситуации, в которых человек стоит перед выбором.
    - Достоевского любите?
    - Очень. Я его любил читать в отпуске. Люди читают детективы, а я – Федора Михайловича. В свое время ставился фильм “Подросток” по Достоевскому. Меня пригласили на роль Версилова. Но я понял, что я могу безумно любить этого писателя, но играть я его не могу. Для этого другая нервная организация должна быть – более обостренная, открытая, яростная. Таким темпераментом неврастеника обладал Олег Борисов. Сравнив себя с ним, я понял, что мне туда соваться не надо. Я, наверное, мог бы Достоевского поставить, но играть – нет. Есть у актера типажность, амплуа, которые не перепрыгнешь.
    - Изменилась ли атмосфера, рабочая
    обстановка с приходом в театр нового художественного руководителя – Сергея Арцибашева?
    - Я стараюсь не касаться этого. Я в свое время ушел из театра по многим причинам, и главным образом, по своим, личным, творческим. И никогда, наверное, не вернусь. Буду приходить, если будут роли, соответствующие моему настроению, желанию. Но никогда уже не стану вариться внутри театрального коллектива. Я глотнул немножко свободы, свободы выбора. Я могу работать круглые сутки, но это я выбрал. А приходить в театр, потому что тебя срочно вызвали – нет. Я очень многих актеров здесь знаю, люблю, так получилось, что театр Маяковского – один из любимейших моих театров. И даже, когда я еще не работал в столице, а приезжал в какие-то творческие командировки, я всегда ходил в этот театр. Я застал еще спектакли Николая Охлопкова и первую роль Александра Лазарева в “Иркутской истории”. Можно со всеми быть в хороших дружеских отношениях, пока не окунешься в этот пресловутый театральный котел.
    - Как бы вы определили свое место в жизни, мире?
    - Я не считаю себя единым целым с миром и одновременно не чувствую себя частицей. Потому что я и так о себе слишком плохо думаю, и ощущать себя пылинкой во Вселенной – значит совсем себя уничтожить. Просто занимаю свое, отведенное мне в пространстве и времени место и думаю, что главное - не мешать другому занимать свое, не лезть в душу…
    - Вы верующий человек?
    - Да, безусловно.
    - Но не конфессионально?
    - Нет. Я хожу в храм, когда мне очень этого хочется. И обязательно в пустой. И непременно в будний день. На службах не бываю, в них есть что-то показушное, как в театре. Театр ведь родился из религиозного, культового действа. Все эти выходы, песнопения…
    - Вы - человек театра и так пренебрежительно…
    - Да, это еще один внутренний парадокс. Я человек публичной профессии, а стал бояться, не любить быть на виду. Это тоже случилось после того, рокового спектакля в театре имени Гоголя. В “После грехопадения” зрители садились, видели открытую сцену, потом на мгновение гас свет, и я оказывался стоящим на помосте, освещенным. Я просто кожей ощущал, что на меня смотрят не теми глазами. Узнают - а вот по кино его знаем, смотрят: постарел – не постарел, поседел – не поседел, потолстел - не потолстел. Меня разглядывали физически. Действительно, в этом есть какое-то противоречие. Я не люблю публичности, тусовки, не люблю, когда меня узнают. В метро однажды увидел, что меня узнали, уткнулся лицом в двери. Мужчина какой-то говорит: “А что вы отворачиваетесь? У вас такая профессия”. Эти противоречия стали во мне очень сильно развиваться и… Теперь я играю очень редко.
    - У вас тяжелый характер?
    - Мне казалось, что очень легкий. Но чем я становлюсь старше, тем чаще смотрю на себя со стороны и понимаю, что – тяжелый. Проблема в том, что я некоммуникабелен на 90%. Мне часто не хочется общаться. Когда приходят гости, я вынужден заставлять себя сидеть с ними. Жене хочется общаться, а мне не хочется. Эгоизм, называет это жена. Наверное. Кроме работы, которая в эту минуту существует, я ничего другого делать не могу. Поэтому, наверно, тяжелый характер. Хотя я достаточно открытый человек, даже слишком. Многие говорят, что не надо так открывать душу, кто-то может бросить туда камень. Но переживать будет тот, кто этот камень бросил. Я понимаю заповедь “Ударят по ще-
    ке – подставь другую” так: человек, ударив меня, уже себя наказал. И это наказание гораздо сильнее, чем если я ему в ответ дам сдачи. А вообще, человека нужно воспринимать таким, каков он есть, не пытаться его переделать, не ждать от него поступков и подвигов. Иначе наступает разочарование. Хотя без разочарований, страданий, боли творческому человеку нельзя. Я всегда говорю: Пушкин писал свои великие произведения, когда ему отказывали в любви женщины. Когда душа открыта и кровоточит, она более восприимчива.
    - Вы исколесили почти всю страну, у вас есть любимый город?
    - Я из Сибири, родился на реке Лене, но в пятилетнем возрасте родители переехали в Нижний Новгород. Хочется на родину, любимый край, наверное, там. Сейчас прячусь в провинции, там спокойнее работать. А в Москве люблю место, в котором живу, где сын вырос, внук - это Выхино. Там Кусково, Косино, церковь рядом, в которую мы ходим с внуком. Вот тоже: кто его учил, что храм – святое место? Вошел и тут же прекратил беготню, крики, начал говорить шепотом, крестился очень забавно…