• "Вспомнишь и лица, давно позабытые..."

    ...ЖИЗНЬ ТАЛДОМСКОГО КУПЦА Дмитрия Волкова круто пошла под откос летом 1914-го, роща полыхнула война с германцами. Крепкая дотоле кожевенная фирма познала горький вкус банкротства. И скрепя сердце почетный гражданин города отправился в Москву к своим кредиторам просить отсрочки. А дома в тревожном ожидании остались супруга и четверо детей. Восьмилетняя Машенька и ведать не ведала, отчего у матушки глаза на мокром месте. Отец вернулся довольный: "Поверили. Спросили даже: " Сколько вам, уважаемый Дмитрий Иванович, надобно для устройства нового дела?" Не могли не поверить купцу, слово которого никогда не расходилось с делом. • ...ФЕВРАЛЬ СЕМНАДЦАТОГО. Алеющая красными бантами шумная толпа течет по московским улицам. Портреты последнего российского монарха летят в грязно-серые сугробы под улюлюканье и свист, пугая Машеньку Волкову, ученицу пансионата Арсеньевой, что на Пречистенке. Она вцепилась в руку отца, а тот задумчиво усмехается в усы, глядя на это светопреставление. Мимо боязливо семенит пузатый городовой, придерживая шашку-"селедку", торопливо крестится женщина в дешевом полушубке. ...КАК-ТО ДВА ЗАКАДЫЧНЫХ ПРИЯТЕЛЯ, два Миши - Дробинский и Гордин в шутку предложили Маше махнуть на открытый конкурс Московского военного округа по стрельбе. Девчонка до этого и револьвера в руках не державшая, расколотила все мишени, приведя в восторг бывалых вояк. Первое место! И вскоре юбочку да пальтецо сменила Маша Волкова на галифе и шинель до пят начальника стрелково-пулеметного отдела Сокольнического района ОСО-ВИАХИМа. Наган в кобуру, шашку в ножны, глядите, товарищи Буденный с Ворошиловым, какие кадры растут! Была Маша хоть и при должности, а глядели на нее удивленно бравые усачи, командиры запаса: она, девчонка, нам боевым командирам в учителя приставлена? Но потом, поглядев, как лихо та палит, нахмурились и в клубах едкой махры такому факту изумлялись. Как-то про Машу написали в газете, снабдив материал внушительным заголовком: "Стрелковый волк "Динамо". Стала она к тому же и лихой наездницей. ...РЕЧИСТ БЫЛ ОРАТОР И ПОДВИЖЕН. Голос с картавинкой по Красной площади летал, словно птица. Толпа ревела, так что камни тряслись, а человек в кепочке все швырял и швырял слова, как дрова в печь. Вспыхивали лица и сердца, а руки крепче обнимали ружейные приклады и пистолетные кобуры. Хоть сейчас за Ильичом зажигать революционный огонь по всему свету! Кроме Ленина, Маша видела и слышала Троцкого, Луначарского. Последний запомнился тем, что бегал по сцене, убрав руку за спину казалось, что у наркома растет маленький хвостик. Пару раз лицезрела она и другого наркома пострашней: Ягоду с женой горбуньей. А однажды, уже за полночь, в Калашном переулке у Арбата увидела кавалькаду автомобилей. В третьем, кажется, вспыхнул огонек: раскуривал трубку кто-то до боли знакомый. Прохожий за спиной только и выдохнул испуганно-восхищенно: "Сталин!". ...В ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОМ вдруг вспомнили, кто отец у Маши. И уволили с работы. Потом - мужа. Было тревожное ожидание беды. Днем липкий страх отпускал, а когда смеркалось, наваливался снова. Слух ловил хлопанье дверей, звонки в соседние двери, а уж стук кованых армейских сапог и шум мотора и вовсе приводил в ужас, Только отец оставался спокойным, говорил, что от судьбы все равно не уйдешь и по-прежнему считал жизнь стоящей штукой. Умер он в декабре сорок первого. ...НА ПРЕСНЕ МАРИЯ ДМИТРИЕВНА ДАВНО. Жила в Леонтьевском переулке, потом переехала на Мантулинскую. Зимой любила прокладывать лыжню на Тверском. А свидания, встречи с друзьями назначала на Большой Никитской, возле консерватории. Нынче же самая любимая - Большая Грузинская. До других пресненских улочек и закоулков сил добраться, увы, уже нет. Какие люди была их семье! Художники, музыканты, офицеры - умницы, таланты. Нет, не были, а есть, пусть в воспоминаниях, на фото - все равно не забыть блеск их глаз, теплоту рук. Родители, сестры, братья, племянницы. И сражавшийся в партизанском отряде на Брянщине муж. Настоящие русские интеллигенты. Самое дорогое для Марин Дмитриевны - потихоньку сшивать эти лоскутки воспоминании. За окном - конец двадцатого века, а ее неудержимо тянет в начало столетия. И кажется, где-то за стеной хрипит граммофон: "Вспомнишь и лица, давно позабытые... "
    Ответить Подписаться